Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Язвенный, это точно — подтверждает другой суконщик…

Суматоха увеличивается, являются, наконец, и уличные полицейские, которые в Москве всегда тяжелы на подъем, а сто лет назад — и Господи! — это были какие-то ходячие Морфеи, которые на ходу и стоя спали, если не грызли семечек или орехов, безденежно получаемых ими со всякого лотка, со всякой лавочки.

— Стой! Не подходь к мертвому телу! — кричит полицейский, размахивая варежкой.

— Подымать мертвое тело должен лекарь с поручиком, — подтверждает другой в деревянных кеньгах на валенках.

— Так беги живой рукой, оповести начальству, — приказывает варежка…

Кеньги бегут «живой рукой», пряча в карман горсть семечек, которые они не успели сгрызть до открытия мертвого тела. Варежка остается около трупа, важно глядя на народ и с укоризной на мёртвого.

— Ишь облопался для Великого-то поста, — ворчит варежка.

— Не облопался… ишь, облопался! — огрызается суконщик. — Он, чу ли, язвенный.

— Что ты врешь, Дурова голова! Где у нас быть язвенным! — защищает чистоту своей Москвы полицейская варежка.

— Где быть! У нас на Суконном дворе… Вон намедни и гошпиталь спалили на Веденских горах, где язвенные померли.

— Так-так, родимый, сама я своими глазыньками видела, — подтверждает старуха с корзинкой. — Подпалили это ее, шпиталь-ту эту, начальники сами, лекаря да солдатушки — ну, и взялось полымем… так свечкою и сгорела… А из полымя-то из самово, мать моя, она, язва-то это моровая, совой-птицей вылетела…

— Что ты, бабушка! — ахала баба в мужниной шапке. — Совой-птицей?

— Совой, касатая девынька… Да эдак крыльями-то мах, мах, мах… Да так с дымом и улетела на Воробьевы горы.

— Ох, страхи каки!

— Уж таки-то страхи, касатая, таки страхи!.. А у совы-то глазищи, у этой язвы-то самой, уж каки! Во!

— Так как же, бабунька, сова, значит, опять в Москву прилетела с Воробьевых гор? — любопытствует баба в мужниной шапке.

— А поди и прилетела, проклятая…

— Ах, батюшки! Светы мои!

— Да ты что, девынька, в шапке-то? — в свою очередь, любопытствует старуха.

— Да мой-то загулял, бабунька, боюсь, пропьет… Я и взодела на себя.

В толпе говор необычайный. Слышатся то «горячка», то «перевалка»; но чаще и чаще звучит «моровая язва». Слышны голоса, отрицающие язву, слышны голоса и за язву.

— Аще же разсыпася язва по ризе, или по прядене, или по кроках, да сожжет ризу, — ораторствует знакомый голос «гулящего попика», — и да отлучит жрец язву на седмь дней, глаголет Господь.

— А ты толкуй, мухов окорок! — слышится рев детины из Годичного ряда.

— Да толкуй! Вон намедни, на Святках еще, померла у святого Миколы Чудотворца, что словет в Кобыльском, нянюшка господ Атюшевых, лекаря Атюшева дочки Ларисы бывая кор-милка, я и хоронил ее с отпуском… А помре оная раба Божия тако: привезли из полку, из турецкой земли ладонку после скончавшегося тамо моровою язвою сержанта Перекурова, привезли оную ладонку Атюшевой Ларисе, с коею был помолвлен оный, скончавшийся моровою язвою сержант Перекуров. А в ладонке той были волосы от того Перекурова… И те власы та нянюшка господ Атюшевых, рекомая Пахомовна, по простоте своей и неведению лобызала, понеже тот Перекуров, что от язвы в турецкой земле скончался, тако же, как и Лариса Атюшева, был вскормлен оною приснопоминаемою рабою Божиею Пахомовною. А та Пахомовна, как занемогла, лежала у сторожа церкви Миколы Чудотворца в Кобыльском и от оного, по родству с неким суконщиком, была привезена им на Суконный двор, где язвою той и скончалася… И отсюда она, язва, по Москве пошла: первым делом скончалася вся семья церковного сторожа святого Миколы Чудотворца в Кобыльском, я и напутствовал их, а за ними язва пошла и по Суконному двору, а с Суконного двора и на Москву перешла…

Разглагольствования «гулящего попика» были прерваны приездом лекаря и полицейского поручика. Завидя сани с начальством, толпа расступилась. Из саней первым выскочил небольшой кругленький человек в ергаке и в меховой шапке с ушами. Это был лекарь. За ним вывалился полицейский поручик. Приезжие подошли к трупу…

— Те-те-те! Старая знакомая… молдаваночка… Она, она, узнаю голубушку. Ишь, шельма, куда затесалася. Мы от нее, а она за нами, — говорил лекарь, разводя руками. — Это, батенька, она, сучья дочь, незваная гостья к вам пожаловала; рады не рады, принимайте, — обратился он к полицейскому поручику.

— Не может быть, господин доктор! — испуганно не соглашался тот. — У нас все, кажись, чисто… Да и карантины охраняют Москву…

— Так-то они, батенька государь мой, охраняют… Да за нею, шельмою, и не углядишь… Вон в Киеве некий Васька-кот, большой ферлакур и петиметр, махался, государь мой, с некоею прекрасною кошечкой… Василий-то Васильевич, государь мой, жил на Горах, его прекрасная метресса на Подоле. А на Подоле-то, государь мой, была моровая язва, а на Горах-то ее не было, через рогатки не пущали… Так Васенька-то, махаючись с своею Метрессою по крышам да по чердакам чумных домов, где развешивалось язвенное белье, и занес заразу на Горы… Как донесли, государь мой, о сем ее императорскому величеству, так они изволили и ручками развести…

Толпа понадвинулась. Веселый лекарь ее поободрил. Но лекарь обратился к толпе:

— А вы, голубчики, подальше от этого покойничка… Он из таких, что вскочит и погонится за вами.

Толпа шарахнулась назад. Бабы заахали.

— А вы, батенька, обратился лекарь снова к полицейскому, — прикажите бережно, у! наибережнее, сего новопреставленного раба Божия, имя рек, баграми стащить на съезжий двор пока, да произвести дознание, что и как… да ни-ни-ни! Волоса его не троньте, подальше от него… А там мы распорядимся. Я же повинен, государь мой, неупустительно доложить о сем как его сиятельству господину московскому главному начальнику генерал-фельдмаршалу графу Петру Семеновичу Салтыкову, так и матушке государственной медицинской коллегии — конторе самолично… А вам, батенька, советую непомедлительно заехать в первую аптеку да спросить там некоего иру, такой корешок есть, иром называется, ирный корень, да и держать его всегда во рту, когда вам придется возиться с сумнительными больными, да и полицейским служителям, кои около сего почтенного мужа (он указал на распростертый на земле труп) обхождение по службе иметь будут, дайте в зубы, государь мой, по ирному корешку и посоветуйте им заменить подсолнуховые семена, до коих ваши полицейские чины большие охотники, ирным корешком… Корешок преполезный, вкуса и запаха преотменного… А засим, государь мой, счастливо оставаться и с прекрасною молдаваночкою не встречаться…

И взяв первого попавшегося извозчика, веселый доктор велел везти себя прямо к московскому главному начальнику, к графу Салтыкову. В веселом докторе читатель, вероятно, узнал того милого человека на вате, который пользовал на привале у Прута нашего чумного сержанта